Новая эра российской космонавтики: как Центр Хруничева справляется с масштабными вызовами

В Филевской пойме утвердили проект застройки территории Центра имени Хруничева, который предполагает возведение 884 тысяч квадратных метров недвижимости на 57,7 гектарах заводских земель. Из этого объёма 577 тысяч квадратных метров отведено под жилую застройку, а 250 тысяч — для Национального космического центра. Заказчиком выступает Московский фонд реновации, а стоимость реализации проекта составит от 450 до 500 миллиардов рублей в рамках программы «Московские кварталы».

На месте, где когда-то создавались такие космические объекты, как «Мир», «Звезда» и «Заря», появятся пять небоскрёбов с подземными паркингами на 3 387 машино-мест. Интересно, что эти паркинги планируется адаптировать для использования в качестве защитных сооружений гражданской обороны, что поднимает любопытные вопросы о функциональности этих объектов.

Однако возникает главный вопрос: как система, существовавшая на протяжении ста лет, могла быть разрушена так быстро, и почему восстановление оказывается более сложным процессом, чем разрушение? Это наглядно иллюстрирует судьба ракеты «Ангара», которая должна была стать конкурентом «Протона» — флагмана Центра имени Хруничева, но, к сожалению, превратилась в символ имитации созидания.

«Ангара»: тридцать лет, сотни миллиардов, ноль коммерческих заказов

Разработка «Ангары» началась как замена «Протону» и продолжалась целых тридцать лет. За это время ракета не только стала дороже своего предшественника, но и уступила ему практически по всем параметрам. Для её запуска была построена стартовая инфраструктура в Плесецке, на которую потратили сотни миллиардов рублей, но коммерческие заказчики не проявили интереса, выбрав более дешёвые и надёжные альтернативы. В итоге ракета осталась без заказов и оказалась почти никому не нужной.

В отличие от «Протона», который разрабатывался для выполнения конкретных задач, таких как выведение тяжёлых грузов и поддержка космических станций, «Ангара» создавалась с вопросом «чем заменить „Протон“». За время её разработки рынок изменился, и ракета осталась без актуального назначения. Это не просто сравнение двух ракет, а отражение перехода от одной эпохи к другой: одна могла решать поставленные задачи, другая лишь откладывает сроки.

Эти две истории пересекаются в Филях. «Ангара» не может остаться в Москве, и это используется как довод для передачи площадки под жилую застройку. Однако истинная причина её переезда заключается не в нехватке места, а в том, что разработчики не смогли создать продукт, ради которого стоило бы сохранять производственные мощности. Утрата стратегии выдается за её реализацию.

Перемещение производства в Омск представляется как «существенное снижение себестоимости», в то время как в Москве якобы продолжатся «работы по перспективным направлениям, связанным с кислородно-водородной темой». Однако эта формулировка не содержит конкретных данных о финансах, людях или программах.

Она не поддаётся проверке — произнести её можно как при действующем производстве, так и при его отсутствии, и она будет звучать одинаково. Эпоха, неспособная созидать, не имеет языка для описания сохраняемых ценностей. Ей нечего сказать.

План, который всегда выполняется, потому что его сокращают

Механизм, по которому всё происходит, аналогичен ситуации с Ту-214. Сначала звучат громкие обещания, затем цифры корректируются, и эти изменения повторяются, заканчиваясь «уточнением параметров».

В 2018 году на 140 гектарах планировался научно-производственный кластер, 3 гектара отводились под реновацию, а высотный центр собирались возвысить на городском пустыре площадью 7 гектаров без затрат госкорпорации. После протестов работников Центра и местных жителей Президент потребовал сохранить кластер. Это требование было выполнено лишь до тех пор, пока о нём не стало возможным забыть. Теперь на 57,7 гектарах — 884 тысячи метров, из которых жилых помещений больше, чем научных в два с лишним раза. На проектирование первых очередей уйдёт почти 70 миллиардов рублей. Кто заплатит? Фонд реновации, то есть город. А кто получит выгоду? Тот, кто будет продавать квартиры по «Московским кварталам».

Запомните эту схему: фонд, созданный для расселения аварийного жилья, используется как застройщик коммерческой недвижимости на земле снесённого стратегического предприятия. Мандат изменён — и это не случайность, а суть.

Три фамилии, одна линия, ни одной созданной вещи

Решение о застройке принимали не за один год и не одним человеком, а через три смены руководства «Роскосмоса» — и каждый раз находился повод отложить защиту завода и вернуться к планам застройки.

Первый заход — при Дмитрии Рогозине. Тогда территорию Центра планировала осваивать группа «Киевская площадь» бизнесмена Года Нисанова, одного из крупнейших арендаторов Москвы, который разбогател на торговой недвижимости. Параллельно «Ангару» согласовывали для перевода в омский «Полет»: производство уезжает — земля освобождается. Однако схема потерпела неудачу из-за конфликта интересов: сын главы «Роскосмоса» Алексей Рогозин работал генеральным директором компании, связанной с Нисановым. Когда журналисты и силовики начали интересоваться этим фактом, он ушёл. Работники Центра и жители Филей выступили против застройки, добившись вмешательства Путина, который потребовал сохранить научно-производственный кластер. На время всё затихло.

Второй заход — при Юрии Борисове. Слово «оптимизация» в его эпоху означало сокращение производственного присутствия в Москве: не «улучшить», а «убрать». Площадку не трогали открыто, но готовили почву.

Третий заход — при Владимире Баканове. При нём окончательно согласовали пересмотр проекта 2018 года: 57,7 гектара, 884 тысячи метров, жилья вдвое больше, чем научных.
Три фамилии. Одна линия. И ни одной созданной вещи, которую можно поставить рядом с «Миром» или «Зарёй».

Паркинг как укрытие, или модель всей эпохи

Отдельно стоит обсудить аспект гражданской обороны, так как это наиболее показательный элемент всего проекта.

В техническом задании на строительство пяти корпусов указано, что подземные автостоянки на 3 387 машино-мест необходимо «приспособить под защитное сооружение гражданской обороны „укрытие“». Это звучит внушительно, однако на практике за этой формулировкой скрывается подмена.

Защитное сооружение — это инженерная система с герметичными дверями и тамбурами-шлюзами, препятствующими проникновению ударной волны и радиоактивной пыли; фильтровентиляционная установка, очищающая воздух; автономный источник энергоснабжения; запасы воды и продовольствия; системы связи.

Паркинг же — это просто бетонный этаж с колоннами, въездом и воротами. Хотя его можно адаптировать под укрытие, это потребует отдельного проекта, дополнительных затрат и экспертизы, что не может быть решено лишь одним пунктом в техзадании.

Здесь возникает вопрос, на который проект не даёт ответа: входят ли эти системы в смету, или в мирное время паркинг будет просто паркингом, а в экстренной ситуации можно будет сослаться на формальную запись в документах? Ответа нет, так как документация не была опубликована. Есть лишь строка и 3 387 машино-мест, предлагаемых как паркинг.

Это и есть модель всей эпохи в одном пункте техзадания: обозначить требование, получить разрешительную документацию и не отвечать на вопрос, выполнено ли оно по существу. Форма соблюдена. Содержания нет. То же касается и «преимущественно российских материалов и оборудования» — формулировка есть, однако что именно заменили и как это повлияло на характеристики, никто не проверял. Так же обстоит дело и с «сохранением перспективных направлений» в Москве: формулировка есть, а параметров нет.

Единственный вопрос, который имеет значение — останется ли здесь производство — не поднимается вовсе. Потому что ответ на него проектом уже дан: не останется.

Что именно продают

Дискуссия о судьбе площадки обычно сводится к деньгам, и это удобно: если всё упирается лишь в финансовые вопросы, то и решение кажется простым — продать землю и погасить долги. Долги действительно существуют, и они серьёзные: чистый убыток за 2017 год составил более 23 миллиардов рублей; с 2014 года предприятие привлекло кредиты на 65 миллиардов, а выплаты по ним достигали 4,5 миллиарда в год; в 2018-м потребовалась господдержка в 30 миллиардов. После акционирования у завода появилась возможность продавать землю — обсуждали около ста гектаров. Таким образом, финансовый мотив не является выдуманным: он реальный и объясняет, почему решение пытались провести трижды.

Однако признать мотив — не значит согласиться с решением. Долг можно погасить двумя способами: продав актив или сохранив его и заставив работать. Первый способ даёт деньги разово, второй — рабочие места, налоги и продукт на десятилетия. Выбор зависит от того, что именно считать активом. И здесь начинается самое важное.

Если активом считаются корпуса и станки, то их действительно можно перевезти и даже продать по частям: стоимость станка известна, стоимость корпуса — тоже, в отчётности всё сходится. Но завод имени Хруничева состоит не только из станков. Он включает в себя связи, которые не отражаются в балансе: конструкторские бюро, расположенные в двадцати минутах езды и участвующие в одних и тех же проектах; инженерная школа, которая существует не на бумаге, а на людях, передающих опыт из рук в руки; способность собрать модуль для МКС в цехе, куда пришёл работать человек, потому что здесь трудился его отец. Ничего из этого нельзя погрузить в вагон и отправить в Омск. Это можно только потерять.

Отсюда следует вывод, который объясняет всю историю. Если у актива нет балансовой стоимости, у него нет и защиты: его нельзя заложить, нельзя оценить, нельзя включить в отчётность как ценность. В бухгалтерской логике нынешних правителей он просто не существует. А то, чего не существует в отчётности, всегда проще продать, чем сохранить, так как при продаже в отчёте появляются деньги, а при сохранении не появляется ничего. Именно поэтому решение выглядит не как ошибка, а как закономерность: государство, которое умеет измерять только деньги, физически не видит того, что продаёт, и не может этому помешать.

Чтобы понять, что именно продают в Филях, нужно смотреть не на балансовую стоимость площадки, а на то, что на ней происходило на протяжении ста лет. Завод имени Хруничева — это редкий случай, когда предприятие было не просто исполнителем, а источником: здесь не только производили машины, но и формировали школы, из которых эти машины потом выходили.

История началась в 1916 году, когда Николай II основал завод для выпуска автомобилей «Руссо-Балт». Спустя шесть лет, по Рапалльскому договору, здесь наладили производство самолётов «Юнкерс», что дало не только готовые машины, но и доступ к технологиям и первому опыту конструкторской работы. В дальнейшем завод стал номером 22 и начал производить бомбардировщики: Р-3, ТБ-3, а в 1930-х — серийные АНТ-40, которые прошли войну в Испании. В цехах в это время работал студент МВТУ Сергей Королёв — тот самый, который впоследствии стал отцом советской космонавтики. Это важный момент: школа формировалась не в кабинетах, а в цехах, и люди, определявшие отрасль, начинали здесь.

Во время войны завод производил фронтовые самолёты Ар-2, Пе-2, Ил-4 и Ту-2. С 1961 года, получив имя Хруничева, он переключился на космическую отрасль — и здесь важно осознать масштаб. «Алмаз» и «Салют» стали основой пилотируемых станций. «Мир» на протяжении пятнадцати лет был единственным постоянным человеческим присутствием на орбите. Модули «Звезда», «Заря» и «Наука» до сих пор составляют часть МКС. «Протон» десятилетиями выводил на орбиту тяжёлые грузы. То есть завод не просто производил, он был центром, вокруг которого формировалась вся отрасль.

Теперь сравните с тем, что было создано на этой площадке в последние годы. Ракета «Ангара», разработка которой заняла тридцать лет и которая вышла дороже «Протона» и хуже его по большинству характеристик, при этом коммерческие заказчики отказались от неё. Серия аварий «Протона» после 2012 года, включая ту, что транслировалась на весь мир в прямом эфире и подорвала репутацию отрасли на международном рынке. Переезд КБ «Салют» в НКЦ имени Терешковой, а также остатки производства «Ангары» в Омск.

Сравнение получается не в пользу нынешних распорядителей. Их предшественники оставили после себя станции, модули и школу, способную их создавать. Нынешние же оставят только ракету, которую не берут заказчики, и площадку, отданную под жильё. Это не эмоции и не ностальгия — это измеримое соотношение: сто лет созидания против десяти лет имитации. Поэтому вопрос «какое право вы имеете разрушать» — не риторический. Люди, не создавшие и пятой части того, что сделали их предшественники, распоряжаются судьбой целой отрасли и будущим страны. Право на это не даётся ни должностью, ни концессией.

Либо производство, либо паркинг

У этой истории может быть только два финала. Первый — площадка остаётся производственной: лаборатории, конструкторские бюро, модернизация, преемственность. Второй — Филевская пойма превращается в кладбище российской космонавтики, где на месте «Зари» и «Науки» будут расти небоскрёбы, а в паркинге, гордо названном укрытием, будут стоять премиальные автомобили.

Пока всё идёт ко второму сценарию. И самое тяжёлое здесь не только решение чиновников. Самое тяжёлое — это то, что оно пройдёт тихо, поскольку обществу тоже нечем это осмыслить: у него нет языка, на котором производство воспринимается как ценность, а не как «промзона под реновацию». Ностальгия в бухгалтерии ничего не весит. Пока у страны нет языка, на котором «Звезда» и «Заря» — это действующая инфраструктура, а инженерная школа — актив, который нельзя импортировать, такие решения будут приниматься. Государство, способное считать только деньги, однажды обнаружит, что считать больше нечего: всё, что не имело цены, продано.

Завод Хруничева пережил империю, войну и распад Союза. Он не переживёт балансового подхода — не потому, что его снесут бульдозеры, а потому, что его просто перестанут видеть. И пока единственным «наказанным» остаётся очередной менеджер с завышенными сметами, система будет продолжать воспроизводить себя — с новыми отчётами, новыми «уточнениями параметров» и новыми пустыми стапелями.

фото: roscosmos.ru

По материалам temaglavnoe.ru.